Часть четвёртая Наступление

Глава 1
Моё тело грохотало. Это не метафора, а физика. Всё во мне надрывалось — ноги хрипели, руки лопотали, сердце барабанно било, шея скрипела, ресницы тонко звенели, уши визжали, волосы по-змеиному шипели и судорожно шевелились — и все эти звуки складывались во всепоглощающий гуд. И ничего больше не было в мире, кроме моего безмерно гудящего, ставшего всей вселенной тела. И я уже знал, что надо открыть глаза, чтобы оборвать этот терзающий гуд, пока сам я не рассыпался на тысячи камертонящих частей. Я вобрал в себя воздух — и он тоже что-то своё тихо и зло просвистел — и разорвал себя воздухом на тысячи осколков. Я чувствовал, что мчусь во все стороны, что меня больше нет, а есть лишь куски, уносящиеся в тёмную пустоту. Меня пронзил ужас небытия. Я раскрыл глаза.
Я лежал на кровати. Рядом на скамеечке сидел Павел Прищепа. У кровати громоздился Николай Пустовойт.
— Наконец-то! — воскликнул Пустовойт и повторил с облегчением: — Наконец-то!..
У Павла подрагивали губы. Он наклонился ко мне.
— Андрей, ты меня понимаешь? Как ты себя чувствуешь?
Я ответил с трудом — ничто во мне уже не звучало, язык больше не дребезжал, как жестяной лист на ветру, но речь не давалась:
— Понимаю. Как чувствую — не знаю. Говори, Павел.
— Я прилетел на твоё пробуждение и должен сразу же улететь. Новостей пока немного. Главная — что ты очнулся. Почему-то ты пробыл без сознания дольше, чем ожидалось. Гамов тревожился.
— Что на фронте?
— На фронте по-прежнему плохо — Флория наполовину потеряна. Там мятежники стреляли в спину нашим отступающим солдатам. Аментола собирает конференцию своих союзников, наши бывшие союзники колеблются — не поехать ли на сбор к нему? Пример Кондука их пугает, но Аментола щедро усилил подачки… В общем, всё по плану, Андрей. Твоя казнь наделала много шуму. Аментола теперь уверен, что стратегия у него правильная. Гамов просил передать поклон. Всё остальное скажет Николай.
Он удалился. Я закрыл глаза, отдыхая. Каждая клетка тела возвращалась к жизни. Я снова открыл глаза. На скамеечку, где сидел Павел, примостился Пустовойт. Скамейки его громоздкому телу не хватало, он переливался седалищем по обе стороны её и покачивался — крепко спал в своей неудобной позе, даже присвистывал носом. Я слез с кровати и потянул Пустовойта за руку. Он сонно забормотал:
— Ты чего? Если что надо, я мигом…
— Ложись на мою кровать, — сказал я. — Тебя же сон валит с ног.
Он мощно потянулся всем телом, захрустев чуть ли не десятком суставов.
— Двое суток не спим около тебя, такое долгое непробуждение. Павел стожильный, а я без сна не могу.
— Повторяю: ложись на мою кровать и отоспись.
— Нельзя, Андрей. Не у одного Павла дела. Вот уверюсь, что ты ничего, ознакомлю с обстановкой — и улечу.
— Я уже ничего. Можешь знакомить с обстановкой.
— Тогда выйдем из палаты, погляжу, как ты на ногу.
Мы вышли наружу. Дом, куда меня поместили, был одноэтажный, на полдюжины окон по фасаду. На веранде сидел вооружённый любимец Павла Варелла.
— Охраняю вас, генерал, — сказал он, здороваясь.
— Почему ты? Где мои охранники?
Он ухмыльнулся. Я уже говорил, что у этого лихого парня, Григория Вареллы, улыбка такая заразительная, что на неё хотелось отвечать такой же улыбкой или смехом. И я засмеялся, хоть причин для смеха не было.
— Ваши охранники не годятся, генерал. Они охраняли вас от пули, кинжала и электроимпульса. А я охраняю от дурного глаза.
— В колдуны записался, Григорий?
— Вас нельзя видеть. Вот и стараюсь не допускать…
Домик был окружён густым садом. Мы с Пустовойтом сели на скамейку. Варелла прохаживался неподалёку. Я сказал:
— Николай, ты так сопишь от бессонницы, что надо поскорей тебя отпускать. Вводи в обстановку.
— Ходишь ты вполне, — сказал он одобрительно. — Мы ведь чего опасались? Хоть и камуфляж, а страх — что-либо откажет в смертном мешке либо в проводах… Ноги слабей головы, могли отреагировать…
— Не тяни! Итак, обстановка?
— Обстановка? Одиночное пребывание до специального приказа диктатора. Ну, не совсем одиночное… Варелла, другие охранники. Прямая связь с Прищепой.
— С Гамовым тоже?
— С Гамовым, извини, нет. Всё же многие его видят, могут сообразить, с кем разговоры. А у Павла такая защита от глаза и уха…
— Знаю его защиту. Долго мне здесь пребывать? И что делать?
— Основная твоя забота — ждать вызова… Можешь познакомиться с соседями.
— Здесь есть соседи? Что за народ?
Пустовойт вдруг стал путаться и мекать.
— Видишь ли, Андрей… Если откровенно, так оба не гении, а сумасшедшие… Разгребание навоза, в котором заведомо нет жемчужного зерна. В общем, понимаешь…
— И в общем, и в частности ничего не понимаю. Сделаем так. Я буду задавать вопросы, ты отвечай.
— Задавай, — сказал он с облегчением.
Я задал десяток вопросов. Кто мои соседи? Чем они занимаются? Кто их считает гениями? Почему Пустовойт думает, что они сумасшедшие? И зачем мне знакомиться не то с гениями, не то с сумасшедшими?
На ясные вопросы Пустовойт отвечал ясно. Неподалёку, в этом же бдительно охраняемом парке, Прищепа завёл какую-то сверхсекретную лабораторию. В ней двое учёных с одинаковыми именами, но разными фамилиями. Один старается извлечь из материи скрытую в ней чудовищную энергию, другой ищет шоссейные дороги в иные миры. Ну, не шоссейные, но достаточно удобные, чтобы добраться до инобытия. Он полагает о себе, что гражданин других миров, попал в наше мироздание случайно и не теряет надежды воротиться на свою истинную родину. И так рассказывает о ней, что уши вянут.
Я непроизвольно поглядел на уши Пустовойта. На маленькой голове массивного министра Милосердия уши, как и нос, и рот, были заметной деталью, мочки их свешивались до подбородка. Думаю, он мог бы и хлопать такими ушами, как крыльями, если бы постарался. Он перехватил мой взгляд и улыбнулся — понял, о чём я подумал, но не обиделся.
— Нет, у меня не завяли. Я с ними двумя разговариваю мало. Не моя епархия, а Павел ревнив к своим секретам. Но в этих двух души не чает. Тучку с неба потребуют, стянет на землю без метеогенераторов!
— Странно. Павел не говорил мне о лаборатории иномиров.
— Ничего странного! Как с тобой поговорить? Даже министры записываются на приём. К Гамову легче попасть, чем к тебе. И безопасней.
— Безопасней? Что за чушь, Николай!
— Безопасней! С Гамовым можно поспорить. А с тобой? Докладывать тебе можно, а спорить — нет! Гамов, если надо отказать, а обидеть не хочется, говорит: «Хорошо бы вам получить санкцию Семипалова». А ты спокойно отказываешь.
— Интересные вещи узнаю о себе. Ладно, воротимся к двум безумным гениям. Для чего ты рассказал о них?
— Павел просил. Лаборатория иномиров — дело от войны далёкое. Но если тебе в нынешнем одиночестве станет скучно, и ты вспомнишь, что создал когда-то свою лабораторию, то почему бы тебе не познакомиться и с работами этих двух инженеров, может, найдёшь в них что интересное.
— Что у тебя ещё, Николай?
— Пока всё. Если понадоблюсь, вызывай через Павла.
Я смотрел на небо. Небо, чахоточно бледное, проступало сквозь кроны больших тёмных деревьев. Ни отблеска склоняющегося солнца, ни единой звёздочки, вышедшей на вечернее дежурство, ни даже намёка на тучки. То ли Ваксель не нагонял сюда свои циклоны, то ли Штупа охранял этот край бдительней, чем саму столицу… Я нащупал в кармане интердатчик, совмещённый с видеоскопом, приборчик вроде того, каким снабдил меня Павел во время нашего прорыва из тыла. Я набрал код Павла. На экранчике засветилась какая-то многокрасочная схема, а из центра схемы донёсся бесполый машинный голос:
— Министр в командировке. Что записать?
— Запишите, что я чувствую себя хорошо.
Я спрятал интердатчик и задумался. Сперва о снабжении армии водолётами, трудностях у Штупы — резервы энерговоды у него таяли. И утешился — скоро, скоро последний водолёт перелетит на свою базу, и тогда все энергозаводы будут работать на Штупу — и горе Вакселю! И ещё я думал, удалась ли наша хитрая маскировка — объявить Бернулли и меня предателями своих стран? Павел сказал, что Аментола открыл шлюзы помощи нашим изменившим союзникам. Значит, удалась! А надолго ли? Аментола может потребовать от них срочного выступления. Пример Кондука для них страшен, но и требования президента не отринуть. Если южные соседи ринутся на нас раньше, чем мы на Вакселя, удар наш много потеряет в эффективности.
Вскоре я устал от политики. Переход в небытие, даже обманный, дался нелегко, мысли быстро теряли остроту. Я стал думать о Елене.
Я видел, как она стояла в камере в ту последнюю минуту нашего свидания. Её лицо исказилось, глаза сверкали, она вдруг стала очень некрасивой. «Ненавижу тебя! — говорила она. — Боже, как я тебя ненавижу!» Это нелегко пережить.
— Хватит! — крикнул я на себя. — Всё идёт, как и должно идти!
Я сделал несколько шагов по дорожке. Ноги всё же не обрели прежней крепости, в икрах скоро заныло. Я был один, если не считать деревьев, кустов, оставленной позади скамейки да какой-то тусклой звёздочки, выбравшейся на темнеющий небосклон. Вот так бдительная охрана, подумал я и негромко проговорил:
— Григорий, вы где?
Он мигом возник из кустика, как демон из бутылки.
— Вы меня звали, генерал?
— Звал. Но как вы услышали, я не кричал.
Ухмыляясь, он показал на кругляшок, приклеенный возле уха.
— Настроен на ваш голос. Как бы ни сказали, услышу.
— Спасибо, что предупредили, Григорий. А как сделать, чтобы вы не слышали моих бесед с другими?
— На открытом воздухе нельзя, — сказал он честно. — Если специально не выключить приёмник. А у себя в кабинете вы экранированы. Там вызываете меня нажатием кнопок на столе или видеоскопе. Разрешите вопрос. Вы меня позвали? Что я должен сделать?
— Знаете ли вы двух учёных, работающих поблизости?
— Два чудака. Невообразимые люди!
— Нельзя ли попросить их ко мне?
— Когда доставить обоих?
— Попросить, — повторил я. — В мою комнату, чтобы вы нас не подслушивали.
Он проводил меня до дома и уселся на веранде. Не было заметно, чтобы он торопился выполнить мою просьбу. Вероятно, он незаметно для меня передал её другим охранникам.