Глава 3


Шёл третий месяц моего пребывания в добровольной дивизии «Стальной таран».
Заканчивалось оборудование главного электробарьера на склонах двух лесистых холмов, нависавших над излучиной Барты — своенравной речки, разделившей нас и родеров. Ещё на отходе к этой реке мне удалось отбиться огнём всех электроорудий от теснившего нас противника и занять эти господствующие над местностью холмы. Два месяца мы только отступали. Но на новой позиции были шансы задержаться надолго. Так я пообещал генералу Прищепе и его заместителю Гамову — три дня назад, перед боем на Барте, Гамов из зампотеха и майора был произведён в заместители командира и полковники. Перемены в военной карьере Гамова мы отпраздновали энергичным электроналетом на подвижные части противника. Враг оборвал свой натиск. Это и дало нам возможность по-солидному выстраивать дивизионный электробарьер.
Все орудия были надёжно замаскированы. Баллоны со сгущённой водой — главные наши энергоёмкости — мы укрыли в котловане, в отдалении от батарей. Я позаботился о безопасности энергосклада. Выход из строя одного баллона со сгущённой водой обесточивал всю батарею. В соседней добровольной дивизии «Золотые крылья» — она тогда занимала главную линию обороны в тридцати километрах впереди нас — месяц назад взорвался энергосклад. И только то, что в нём находилось всего два водобаллона, спасло «Золотые крылья» от полного уничтожения. Мы с ужасом наблюдали, как впереди взвился чудовищный столб дыма и пара и в нём неистовствовали молнии. Вода, ставшая огнём и дымом, — страшное зрелище! Враги, конечно, использовали свою удачу. Не буду острить, что «Золотые крылья» неслись, как на крыльях, хотя эта острота переходила из уст в уста. Но отступление «золотокрылых» после взрыва на энергоскладе иначе как паническим бегством не назвать. Они обнажили фронт, и на нас навалились гвардейцы Родера. Из дивизии второго эшелона мы внезапно стали передовой. И лишь то, что генералу Прищепе не занимать было ни храбрости, ни умения воевать, позволило нам удержать линию фронта. Мы отступали, фронт выгибался, но оставался непрерывным. А в самый трудный момент генерал получил телеграмму Комлина: Главнокомандующий приказывал немедленно отходить, чтобы не попасть в окружение.
— Как реагируем на приказ маршала? — спросил офицеров Леонид Прищепа.
— Бросим радиограмму в мусорную яму! — первым откликнулся Гамов. — А маршалу ответим, что после последнего метеоналёта врага размыло все дороги назад. И потому нам легче отбросить родеров, чем отступать перед ними.
— Так и действуем! — одобрил генерал.
Вот так мы и действовали: отбивали натиск родеров, потом отодвигались на следующую подготовленную позицию.
Я поднялся на вершину холма. В стороне пролетел аэроразведчик врага. Ничто не показывало, что нашу позицию обнаружили. Утро было свежее и весёлое. Внизу поблёскивала Барта, до меня доносился тихий шелест быстробегущей воды, огибающей мысок между двумя холмами. В небе медленно передвигалась стайка белых облачков. Шла весна — нарядная и радостная. И нарядность весны, и безоблачность неба, и весёлый бег светлой Барты не радовали, а тревожили. Самый раз было противнику ударить на нас. Каждое утро начиналось с обстрела тяжёлыми орудиями, с попыток сгустить в дождевые тучи все облачка, какие можно было собрать в окрестностях. Сегодня и в помине не было таких попыток. Это предвещало нехорошее.
Ко мне подошёл Павел Прищепа в капитанском мундире. Нас с ним тоже повысили в званиях.
— Приветствую и поздравляю, майор! — сказал Павел.
— Приветствие принимаю, а поздравление — нет. Скорей приму соболезнование, дела наши плохи.
— Тогда послушай передачу из столицы.
Он протянул мне свой карманный приборчик с записью утренних новостей. Адан извещал страну, что на западном фронте положение ухудшилось. Противник соединёнными силами трёх армий — Ламарии, Кортезии и Родера — потеснил нас из Ламарии. Наши дивизии героически сопротивляются, но натиск превосходящих сил врага не ослабевает.
— Ты поздравляешь с тем, что мы потеряли завоёванную Ламарию и скоро потеряем союзную Патину? Я верно понял?
Диктор сообщил, что в боях дивизия «Стальной таран» генерала Прищепы стала грозой противника. Ударные её соединения под командованием полковника Гамова неоднократно срывали наступление врага. Добровольцы Прищепы и Гамова возвели неприступные бастионы на реке Барта. О них расшибают лбы гвардейские полки Родера. Командирам всех дивизий и полков надо взять в образец боевые действия старого генерала Прищепы и молодого полковника Гамова.
— Что за вздор, Павел! Неприступные бастионы, о которые гвардейцы Родера расшибают лбы! Они ещё не атакуют, и пока неизвестно, кто кому расшибёт лоб. Кто передал сведения о нашей дивизии?
— Я передал, — радостно сообщил Павел. — И по прямому запросу маршала Комлина. Он потребовал, чтобы я не поскупился на хорошие слова, лишь бы они не слишком расходились с истиной. Я офицер исполнительный, на хорошие донесения не скуп. Информация о нашей стойкости явилась для маршала глотком кислорода в удушающей атмосфере.
— А восхваление Гамова? Нами командует твой отец, а не Гамов.
— Отец потребовал, чтобы я особо выделил Гамова.
Павел любил иронизировать, даже издеваться. Чрезмерное восхваление Гамова давало отличный повод для насмешки. Но Павел не позволил себе и слабой иронии. Генерал Прищепа стар, в недавнем бою едва не вывели его из строя. И он думает о будущем армии. Война выдвигает талантливых полководцев. Прищепа считает Гамова выдающимся офицером. Он верит, что такие люди способны спасти нас от поражения.
— Но Гамов не командует армией. Он заместитель командира одной дивизии.
— Он будет командовать армией, Андрей! И для этого должен раньше стать известным всей стране. Неужели тебе непонятно?
Нет, я этого не понимал. Я научился уважать Гамова, видел его военные способности — он стал душой нашей дивизии, — ценил его умение успокаивать людей в опасной обстановке, воодушевлять в бою. Но военный руководитель страны? Нет, таким я себе его ещё не представлял. Гамов потом назвал меня своим первым учеником и последователем. Павел Прищепа, командир разведки добровольной дивизии «Стальной таран», с бо́льшим правом мог носить звание: «первый ученик Гамова». Он сразу поверил в него.
— Какие ещё новости, Павел?
— Пока никаких. Аэроразведка не показала сосредоточения противника на нашем участке. Ты тревожишься?
— Очень! Меня пугает безоблачность неба, тишина… Слышишь эти звуки, Павел?
— Птицы поют. Это плохо?
— Ужасно! Столько дней мы не слышали птиц! Когда запускают метеогенераторы, птицы немеют, звери замирают. Врагу самый раз напасть на нас, пока мы не укрепились на этом берегу. Так бы сделал любой грамотный военачальник. А они бездействуют!
— Известий об их действиях нет, — повторил Павел.
— На войне отсутствие новостей — очень неприятная новость, — сказал я со вздохом. — Пойдём в штаб.
Штаб разместился в небольшом особняке. В зале работали офицеры разных отделов дивизии. Я прошёл к генералу. Прищепа лежал на диване. Я присел рядом. В одном из недавних боёв неподалёку разорвался резонансный снаряд. Прищепу трясло с такой силой, что сбежавшиеся санитары едва натянули на него тормозной жилет и ещё минут пять возились, пока ввели жилет в противорезонанс. После такой вибрационной пытки обычно отправляют в госпиталь, но генерал не захотел оставлять командования. Он уверял, что чувствует себя неплохо. Леонид Прищепа принадлежал к здоровякам. Но что до выздоровления далеко, мы все понимали.
Он повернул ко мне темнощекое, темноглазое лицо, встопорщил седые усы. Он здоровался улыбкой, такова была его манера для близких. Я принадлежал к самым близким из его подчинённых.
— Холодно, генерал? — спросил я. Все вытерпевшие сильную вибрацию долго страдают от недостатка тепла.
— Не холодно, а зябко. Что на позиции, Андрей?
— Полное спокойствие.
— Тебя тревожит спокойствие?
— А как иначе? Враг подсунул загадку своей невозмутимостью.
В комнату, — как всегда, очень быстро — вошёл Гамов. За ним показался Павел. У Гамова зло сверкали глаза. Павел был бледен.
— Новая беда, полковник? — спросил Прищепа.
— Пусть скажет ваш сын!
Павел способен запоминать сводки и сообщения наизусть. Дар из кратковременных, на часы, в особо важных случаях — на сутки. В пределах этого времени он излагает известия, словно читая их. Внятно отчёркивая запятые и точки, он передал свежую радиограмму из Адана. Патина не вынесла удара соединённых армий и запросила сепаратного мира. Вилькомир Торба объявил, что не хочет подвергать военным разрушениям свою прекрасную страну. Он переоценил могущество Латании. Председатель Маруцзян обманул его, выставив не профессиональную, а добровольную армию. Надежды на победу нет. Великодушный президент Кортезии господин Аментола заверил его, что никто из сложивших оружие патинов не подвергнется репрессиям. Блюдя достоинство своего великого народа и полный высокого рвения прекратить кровопролитие, президент Патины Вилькомир Торба приказывает своим войскам организованно прекратить борьбу.
— Измена! — сказал Прищепа. — Спровоцировали нас на войну за их интересы. И при первой же неудаче изменяют нам!
— Пока только предательство, а не измена, — мрачно поправил Гамов. — Пока только отходят в сторону, оставляя нас один на один с врагами. Но скоро они открыто перейдут на сторону Кортезии и повёрнут оружие против нас. Я говорил это вам уже давно. Верить такому лицемеру, как Вилькомир Торба!
— Да, вы говорили, Гамов, что верить патинам нельзя. А я им верил, а вам не верил. Да что я! Как Маруцзян, столько лет стоявший в центре мировой политики, не раскусил его?
В глазах Гамова загорелась злая издёвка.
— Вы спрашиваете, почему Маруцзян столь непроницателен? Всё просто, генерал. Маруцзян — тупица. Хитрец всегда обведёт дурака вокруг пальца. Именно это и произошло.
Прищепа с усилием приподнялся.
— Пойдёмте к операторам. Боюсь, что выход Патины из войны прояснит загадку спокойствия на нашем участке.
По дороге в операторскую я тихо сказал Гамову:
— Укоротите язык! Майор Альберт Пеано всё-таки родной племянник Маруцзяна.
— И не подумаю! — резко бросил Гамов. — Пеано не просто племянник, а, как вы точно выразились, «всё-таки племянник». Альберт — умнейший юноша и наблюдал Маруцзяна со своего младенчества, это кое-что значит. Неужели вас не удивляет, что Пеано заслали в боевую дивизию? Если Пеано попадёт у нас под резонансный удар, дядюшка вздохнёт с облегчением. При Альберте можно говорить свободно.
В зале два оператора склонились над картой, расстеленной на длинном столе. Один, двадцатидвухлетний, невысокий, живой Альберт Пеано, и был племянником главы правительства. Что он не в чести у своего дяди, мы слышали. Но я сам дважды присутствовал при его разговорах с Маруцзяном: и голоса, и слова, самые душевные, слухи о вражде не подтверждали. Второго оператора, Аркадия Гонсалеса, преподавателя университета, я уже видел на «четверге» у Бара и кое-что говорил о нём. Теперь скажу подробней. Я уже упоминал, что он был высок, широкоплеч, очень красив, с женственным тонким лицом. Внешность обманывала. Всё в нём было противоречиво. Он как-то на моих глазах ухватил за трос идущий мимо трактор и потащил его назад. Человек такой силы и такого роста мог стать светилом баскетбола, а он ненавидел спорт. К нему устремлялись тренеры знаменитых баскетбольных команд, но ни одному не удалось вытащить его в спортивный зал. Самого настойчивого тренера он взял за шиворот и снёс из своей комнаты на четвёртом этаже на университетский дворик и, в присутствии хохочущих зрителей, обвёл широкий круг его размякшим телом с бессильно болтающимися ногами. Потом ласково сказал: «Будь здоров! Больше не приходи!» Оба они, Пеано и Гонсалес, сами напросились в операторы. Но если Альберт с интересом вникал в военные дела и успешно спланировал операции отхода с боями, то Гонсалес оставался равнодушным к тому, что делал. Он добросовестно выполнял приказания Прищепы и Гамова, но не было в нём «военной жилки». Он никогда сам не просился из штаба в бой. Он не был трусом, но воинскую доблесть недолюбливал. В свободные минуты он читал исторические книги. Вначале мне казалось, что он приставлен к Пеано для тайного наблюдения и охраны. Потом я убедился, что он ненавидел саму войну. Исправно воевал, внутренне презирая своё занятие, таков был этот человек, Аркадий Гонсалес, сыгравший впоследствии столь грозную роль.
— Плохие дела, генерал, — сказал Пеано, показывая на исчёрканную карандашами карту. — Родеры нас окружают.
— Пока не окружают. Но окружат, если патины сложат оружие.
— Вы в этом сомневаетесь, генерал? — Пеано усмехнулся. В его улыбке была какая-то отчаянная весёлость. — По-моему, здравомыслящие люди никогда не верили в союзническую надёжность патинов.
— Вы не высказали своих сомнений дяде, Альберт?
Улыбка Пеано стала шире. Он любил улыбаться. Я не верил его улыбке. Она камуфлировала истинное настроение.
— Моему дяде не говорят того, что ему не нравится.
Мы с Гамовым рассматривали карту. Позади и с боков нашей дивизии стояли патины — третий их корпус слева, четвёртый и пятый позади и справа. За пятым корпусом патинов располагалась добровольная дивизия «Золотые крылья», потрёпанная в недавних боях. На левом крыле, за третьим корпусом патинов, восстанавливалась сплошная линия наших войск. Здесь держали оборону профессиональные части, они прикрывали путь на Адан.
Картина была удручающая.
— Если патины сложат оружие, мы в мышеловке, генерал, — резюмировал Гамов общее впечатление.
— Они могут прекратить сражение, но остаться на своих позициях. Положение и тогда незавидное, но хоть без окружения.
— Они уступят свои позиции родерам! Генерал, сколько ещё мы будем предаваться иллюзиям?
Прищепа среди нас, принуждённых стать «военными добровольцами», один был профессиональным военным. И действовал по-военному.
— Приказываю организовать круговую оборону, майор, — сказал он мне. — Капитан Прищепа, задействуйте всех своих разведчиков — живых и автоматических. Через час жду донесения, что на флангах и в тылу. Полковник, проводите меня в мою комнату.
Павел выскочил в дверь. Гамов ушёл с генералом. Пеано посмотрел на меня. Я пожал плечами.
— Уже, Пеано. Плохой бы я был командир, если бы ограничился устройством одной передовой позиции. Солдаты сейчас усиливают защиту с тыла. Надо срочно создать подвижное соединение. Дивизии придётся цепляться за землю, чтобы уцелеть до помощи извне. Но понадобится сильный отряд для нанесения внезапных ударов в глубь неприятельского окружения. Я выделю в диверсионный отряд своих лучших солдат. Прикажите другим полкам сделать то же. И поставьте диверсионный отряд под моё командование.
— Отлично, майор. Сейчас мы с Гонсалесом подработаем техническую сторону и доложим генералу.
Я уже собрался уходить, но меня задержал обмен репликами между двумя операторами.
— Насчёт помощи извне, о которой говорит майор Семипалов, — сказал Гонсалес. — Ты не хотел бы, Альберт, соединиться с дядей, чтобы лично обрисовать ему наше положение?
— Дядя хорошо знает наше положение на фронте.
— Он мог бы приказать маршалу двинуть на выручку свободные силы.
— Маршал ответит, что свободных сил нет. И что славная дивизия «Стальной таран» отлично вооружена и командует ею испытанный генерал Прищепа — и потому она может одна противостоять целой армии врага.
— Я так тебя понимаю, — медленно произнёс Гонсалес, — что нас оставят на произвол капризной военной судьбы?
— Ты меня неправильно понял, — отпарировал Пеано. — Нам окажут великую помощь самыми высокими словами, какие найдутся в словарях. Как будет вещать стерео о нашей доблести! Какие покажут картины нашей героической обороны! А под конец маршал вышлет два водолёта, чтобы вывести в тыл тех, кто остался в живых. Тебя не устраивает такая перспектива, хмурый друг мой, выдающийся — в будущем, конечно — историк Аркадий Гонсалес?
— Не устраивает. История полна глупостей и подлостей.
— Верно! Ещё ни одна эпоха не жаловалась на нехватку дураков и мерзавцев. В этом главная сущность истории. Но чего бы ты пожелал другого?
— Я пожелал бы повесить на одной всемирной виселице всех, кто устраивает войны.
— Тогда бы тебе пришлось начать с моего дядюшки, — сказал Пеано и улыбнулся самой весёлой улыбкой — слишком весёлой, чтобы выражать истинную весёлость.
Взгляд, какой на него бросил Гонсалес, я при всей нелюбви к выспренности должен назвать зловещим.
— Ты думаешь, это меня остановит, Альберт?
Как часто я потом вспоминал этот взгляд Гонсалеса и его слова!
Задолго до того, как он начал свою страшную деятельность, он высказал всю её сущность в коротком разговоре со своим другом Пеано!