Глава 5


Константин Фагуста не преминул воспользоваться приездом двух гостей из Клура для новых нападок. Гамова он обвинил в противоречивости, его помощников в том, что они либо настолько тупы, что не видят этих противоречий, либо настолько трусливы, что не смеют ему возражать. «Где логика? — грозно спрашивал Фагуста в передовой статье. — С одной стороны, диктатор осыпает денежными наградами и орденами всех, отличившихся на войне, а в своей «Декларации о войне» и в беседе с гостями из Клура объявляет всех воюющих преступниками и грозит после войны предать Чёрному суду тех солдат и офицеров, каких сам же удостаивал награды. И с такой программой наш правитель собирается выиграть войну?»
Мне лохматый редактор «Трибуны» временами внушал возмущение, но я не мог с ним не согласиться: последовательностью программа Гамова не блистала. Временами казалось, что его стратегия одновременно преследует две разные цели — и одна мешает другой. Я высказал это Гамову. Он возразил с неудовольствием:
— Фагуста многого не понимает и не должен понимать, но вы, Семипалов, вряд ли меньше ответственны за нашу политику, чем я. А она стремится к двум разным целям. Во-первых, выиграть эту войну, а во-вторых, воспользоваться победой, чтобы уничтожить саму возможность войны. И я заранее примиряюсь с тем, что после победы мы не будем восхвалять те военные действия, какие привели нас к победе.
В общем, это были те идеи, что он повторял и до «Декларации». Но они всё больше вызывали во мне сомнения. Вначале я склонен был считать их эмоциональными выплесками, но теперь стало ясно, что здесь продуманная концепция. Вызывающая фраза: «В мире нет ни одного разногласия между государствами, которое могло бы оправдать гибель хотя бы одного ребёнка» — была подобна внезапному залпу среди настороженной тишины. Удивляюсь, что Фагуста не сыграл на этой фразе.
Очередное заседание Ядра отвели докладу Гонсалеса о стараниях Чёрного суда во враждебных странах. У меня было впечатление, что разрекламированная частная война выдохлась, ещё не начавшись. «Вестник Террора и Милосердия» в каждом номере печатал заочные смертные приговоры и награды за их выполнение. Но несколько террористических актов против малозначительных лиц погоды не делали.
Прищепа доложил о подготовке весеннего наступления кортезов. Через океан движутся суда с людьми и снаряжением. К весне Фердинанд Ваксель будет иметь в пять раз больше войска, чем имел, когда пошёл на Забон, и начнёт он с гигантского метеоудара. На побережье Кортезии переоборудуются метеостанции, их генераторы способны контролировать весь океан. На заводах сгущённой воды работают в три смены. Впервые в истории Кортезии введено ограничение на электроэнергию, основная масса её канализируется на заводы энерговоды.
— Поняли, что имеют дело не с правительством моего дядюшки, — весело заметил Пеано. И на этот раз его радостная улыбка не камуфлировала унылое настроение. Он гордился, что его оценивают выше, чем маршала Комлина, и готовятся к битве с ним серьёзней.
Гамов смотрел на весеннюю кампанию другими глазами:
— Открытый удар Вакселя меня не страшит. Но если он зальёт наши поля и не даст отсеяться… Штупа, как с контрциклонной борьбой? Что вам потребуется, чтобы обеспечить весну и лето?
— Уверенное противодействие метеонаступлению врага гарантирую лишь при двойном расходе энерговоды, — ответил Штупа.
Гамов поглядел на меня. Я высоко поднял брови. Это означало, что я возражаю против удвоенного снабжения Штупы энерговодой. Была одна тайна в производстве энерговоды — и её пока Штупа не знал. Гамов сказал:
— Увеличим поставки энерговоды. Но о двойном снабжении не мечтайте. Прищепа, есть ещё сведения о враге?
Важных сообщений о врагах Прищепа больше не имел. Но о союзниках они были. Ширбай Шар прибыл в Кортезию и ведёт там переговоры. Кир Кирун, брат Лона Чудина, президента Великого Лепиня, зачастил с визитами в Конду, а там полно кортезов — с некоторыми он встречается. А Мгобо Мордоба, президент Собраны, молчаливый, улыбчивый, невозмутимый, со всеми одинаково вежливый, в парламенте обвинил нас в измене союзному долгу и в отречении от идеалов дружбы с малыми нациями. «Такое идейное предательство не может остаться неотомщенным!» — грозил он. Вероятно, Собрана первая откажется от формального союза с нами и вступит в активный союз с Кортезией.
— Пусть вступает. А как в Кортезии относятся к идее новых союзов?
В Кортезии приобретение новых союзников приветствуется. Только один против — Леонард Бернулли. Яростный оратор, лидер независимых, фермер в молодости, ныне профессор, он доказывает, что приятельство с бывшими союзниками Латании лишь отягчит Кортезию. Вот выдержка из его речи в сенате: «Гамов отделывается от швали, чтобы облегчить свою тележку, а мы эту шваль перегружаем себе». Он за концентрацию всех сил Кортезии против нас. Кстати, Бернулли — личный недруг Амина Аментолы. При встречах они не здороваются.
— Бернулли вообще мало с кем здоровается, — заметил Вудворт. — Мы с ним учились на одном курсе университета. Леонард был из тех студентов, которые плохо действовали на печень профессоров. Служить под его начальством ещё можно, но иметь его в подчинённых — не дай бог!
Гамов, отпустив министров, попросил остаться меня, Вудворта и Прищепу. Если десять человек составляли Ядро, то мы четверо являлись его центром. Я сказал, когда остальные ушли:
— Прищепа, вы жаловались, что финансовые возможности разведки малы. Могу предложить вам подспорье — сто миллионов золотых диданов.
И я вручил ему бумажку, усыпанную семизначными цифрами.
— Войтюк? — догадался Гамов.
— Войтюк. Сегодня передал мне шифры ста счетов. Вклады в банке «Орион» в Клуре.
— Вы сейчас самый богатый человек в Латании. Сто миллионов диданов! Голова кружится! — сказал Вудворт. Кортезианское уважение к богатству не было вытравлено в нём десятилетием службы в Латании.
Гамов спросил:
— Значит, кортезы пошли на игру? И что внесли нового?
— Войтюк порадовал, что Аментола согласен на тайный союз со мной, чтобы способствовать падению Гамова и моему вступлению на престол Латании.
— Почему на престол? — удивился Гамов. — Разве я на престоле?
— Так сказал Войтюк. Слово «престол» в полученной им шифровке.
— Не удивляйтесь, — сказал Вудворт. — Аментола — человек умный и деловой. Но в истории осведомлён не больше, чем слепец в живописи. Диктатор для него лишь синоним императора. Кортезов такие ошибки не возмущают. Они не требуют у своих президентов учёности.
— Хорошо, пусть престол. А дальше?
— Дальше Войтюк сообщил: к моей оговорке, что не буду передавать сведений, приносящих вред моей родине, отнеслись с уважением. От меня ждут не предательства Латании, а сотрудничества на благо моей несчастной родины, угнетённой жестоким и мрачным диктатором. Жестокий и мрачный, именно такая формулировка в шифровке.
— Шифровку он вам не передавал? — поинтересовался Прищепа.
— Он уничтожил её. Он сказал, что с первого чтения запоминает наизусть любые тексты, а бумагу можно потерять. Деньги, мне предоставленные, — не плата за шпионаж, вероятно, и кортезам такая плата представляется неслыханно огромной, а ассигнования на политическую борьбу с Гамовым. Кортезия достаточно богата, чтобы выделить столько средств, сколько понадобится, чтобы свергнуть ненавистного диктатора. Вот такое отношение к вам, Гамов.
— Иного я и не ждал. Было ещё что интересное?
— Было. Кортезия, Родер и Нордаг в ответ на вашу «Декларацию о войне» готовят «Декларацию о мире». И эта декларация расчистит противникам Гамова дорогу к власти. Он не уточнил, кто они, но думаю, речь обо мне, а не о Маруцзяне с Комлиным.
— Согласен. Расчищать дорогу будут вам. Когда обнародуют декларацию?
— В шифровке об этом ни слова.
В разговор вступил Прищепа:
— Войтюк получает шифровки, которые потом уничтожает. Значит, у него есть какой-то агент, сносящийся с кортезами. Рано или поздно мы обнаружим его и перехватим шифрованные депеши.
— Ни в коем случае! — воскликнул Гамов. — Я уже говорил, что любой разоблачённый шпион — бесценное сокровище, и его надо оберегать от провала. А крупную игру с Войтюком может сорвать подозрение, что за ним следят. Надо вообще снять с него все формы наблюдения.
— Исполню, — без воодушевления пообещал Прищепа.
Гамов предложил мне и Прищепе поехать на военный завод. Вудворт удалился в своё министерство.
Ко дворцу подошёл личный водоход Гамова — бронированная машина на двух баллонах сгущённой воды. Впереди сели водитель и два охранника, в задней кабине мы трое. По городу водоход ехал не торопясь, за городом припустил. Снега ещё не сошли с полей, но разрыхлились и потемнели. По небу тащились тучи, метеогенераторы Штупы гнали их на восток, в далёкие горы, к Лепиню, там накапливались водные резервы страны. Близилась весна — холодная, неровная. Я боялся подходившей всё ближе весны. Мы не обеспечили её надёжной защитой, и в том была моя немалая вина. Продукция того завода, куда мы ехали, должна была решить участь войны. Но Штупа, не снабжённый в достатке энерговодой, мог уступить врагу в предстоящих сражениях. И я всё глядел в небо и всё прикидывал, хватит ли у Штупы энерговоды, чтобы в грозный час повернуть эти куболиги туч, несущиеся на восток, обратно на запад — на головы наступающего врага. Солнце уже неделю не показывалось над землёй, так густо шли тучи. Но хватит ли их? Океан весь в распоряжении кортезов, а воды в нём — неисчерпаемо.
Водоход углубился в лес. Здесь снегу было больше, он ещё висел на кронах сосен. И в лесу, естественном, разнорослом — старые высокие деревья глушили выдиравшийся к солнцу молодняк, — с залысинами полян, с багровыми пятнами болот, давно поглотивших снег, потянуло хвоей и прелью.
А затем машина ушла в ущелье, и её остановили. Три солдата с излучателями заглянули в кабины — проверить документы, но узнали Прищепу и дали дорогу. Я иронически заметил:
— Хороший актёр может загримироваться и под Прищепу, и даже под Гамова.
На следующем посту, уже у горы — в недрах её был смонтирован завод, — дежурный не ограничился тем, что кивнул Прищепе и прочёл пропуск, но и приставил к нему приборчик, похожий на ручку. От пропуска исходило излучение, удовлетворившее дежурного. Нам открыли въезд в гору.
Это был секретный завод, один из тех, какие мы стали спешно строить, захватив власть. Секрет был, конечно, не в том, что мы создаём водолёты. И при Маруцзяне их строили. Но мало. Первый наш водолёт я увидел, когда на нём прибыл Данило Мордасов отбирать трофейные деньги. Величайший секрет новых заводов был в том, что мы создавали на них водолётный флот таких размеров и такой мощности, какой ещё не знала планета.
Нас сопровождал дежурный инженер — чёткий, немногословный. Когда Гамов спросил его, сколько машин цех монтирует за неделю, он сделал вид, что не расслышал вопроса. Я шепнул Гамову:
— Не искушайте его. Выйдем, объясню, почему он не может ответить на ваш вопрос.
Гамов осматривал оснащённые водолёты, а я прошёлся по сборочному цеху. Вдоль стен высились штабеля баллонов со сгущённой водой. Их были тысячи — новеньких, сияющих полировкой. Насколько легче было бы Штупе, отдай мы ему энергобогатство, размещённое хоть в одном этом цехе! Насколько радостней стала бы весна, наступления которой мы все страшились. Но если бы даже надо мной занесли меч и приказали: «Отдай или умри!», я не отдал бы моему другу Штупе, защитнику неба нашей страны, ни одного из этих баллонов энерговоды.
— Семипалов, подойдите! — крикнул Гамов.
Он радостно наблюдал, как рабочие вставляют энергобаллоны в корпуса водолётов: сперва донные, отрывающие тяжёлую машину от земли, потом кормовые, создающие своей реактивной тягой движение вперёд, а под конец тормозные на носу. Гамова восхищали все производственные операции.
— Как всё просто, Семипалов! Водяной пар, в который вдруг превращается стекло в баллонах, бросает вверх тяжёлую машину, мчит её в воздухе наперегонки с птицами, потом плавно опускает на землю. Совершенство. Абсолютное совершенство!
— Конечно, совершенство! С маленькой поправкой. Даже двумя. Стекло в баллонах, называемое сгущённой водой или энерговодой, весит в двадцать раз больше обыкновенного стекла: маленький баллон с трудом несут четверо дюжих рабочих. И нет такой птицы, что могла бы посоревноваться в воздухе с водолётом: самый сильный ураган, генерируемый метеостанциями Штупы, отстаёт от боевого водолёта.
Ни я, ни Павел не стали просвящать Гамова в самой сложной операции — как обыкновенная вода превращается в сгущённую и становится аккумулятором исполинской энергии. В технологические детали он не вникал.
На обратном пути он сказал:
— Теперь объясните, почему инженер завода не мог рассказать, сколько водолётов выпущено в последнюю неделю?
— Это лучше меня объяснит Прищепа.
— Дело в том, что мы присвоили заводу шифр «три», — сказал Прищепа. — Что на заводе разведчиков врага не имеется, мы уверены. Но исключить наличие шпионов в столице было бы рискованно. В сводках этого завода военному министерству число водолётов уменьшается в три раза. На иных заводах коэффициент сокрытия доходит до девяти. Это значит, что если в сводке значится по такому заводу десять водолётов, то реально их произведено девяносто. И инженер растерялся — называть ли запретную истинную цифру или преуменьшенную в три раза.
Я поехал домой. Дома Елена что-то готовила на кухне.
— Ужинал? Я привезла немного вкусных вещей.
— Ужинал, но вкусное вкушу. В нашей столовой насыщаются, а не едят. Готлиб Бар придумал для правительственных порций формулу: «Во-первых, дрянь, во-вторых, мало!»
— Ты уже передавал эту глупую остроту Бара. Зато в народе с уважением отзывались о продовольственных самоограничениях в правительстве во время осады Забона.
— Ограничения, введённые во время борьбы за Забон, сняты. Мы снова на нормальном снабжении, хоть товаров из «золотых магазинов» нам не возят.
— Тогда угощайся снедями из «золотого магазина». На одном заводе я внедрила свою технологию. Премия в латах. Твоя жена, Андрей, сейчас зарабатывает больше тебя.
Я не такой гурман, как Готлиб Бар, но с удовольствием поглощал всё, что Елена накладывала на тарелку. А то, что роскошный ужин происходил сразу после скудного ужина в нашей столовой, позволило не просто насыщаться, а смаковать «золотые» снеди.
Елена снова заговорила:
— Я тоже член правительства, как и ты. Правда, не такого высокого ранга. Но в столице почти не бываю, на ваши заседания не хожу, а непрерывно меняю одну дальнюю командировку на другую.
— Другие заместители министров тоже редко посещают наши заседания. Их вызывают, если нужны.
— Стало быть, во мне нет нужды?
— Ты недовольна?
— А почему мне быть довольной? Мне предложили играть важную роль. Но спектакль отменили.
Я сделал усилие, чтобы голос не звучал сухо:
— Отложили, а не отменили. Наберись терпения, Елена. Гамов не бросает слов на ветер.