Глава 6


Когда конференция открылась, выяснилось, что наши союзники и понятия не имеют, что их ожидает. До сих пор не понимаю их слепоты. Они знали, что смена власти произошла путём переворота, а не по добровольной уступке Маруцзяна. И видели, что Гамов отвергает прежнюю стратегию и предпочитает свою. Но им воображалось лишь усиление старой политики, а не крутой её поворот. И они нажимали на прежние педали. Мы услышали громовые речи против Кортезии. Но о реальных делах союзники и не заикались, если не считать реальным делом запросы товаров и денег.
— Я им такое скажу, что они завертятся, — пообещал Гамов.
Вудворт угодливостью не грешил и возразил Гамову:
— Грубые действия хороши в бою, а мы с союзниками ещё не воюем. Не осложняйте пока моей работы.
Гамов не забыл советов Вудворта, когда произносил свою программную речь. Он поблагодарил союзников за моральную поддержку в борьбе с Кортезией — их сочувствие нас трогает и воодушевляет. И после словесных сладостей объявил, что прекращает всякую помощь оружием, материалами и деньгами нашим верным и благородным друзьям. Причина: бедственное положение внутри Латании. Прежние наши правители скрывали, что промышленность подошла к упадку, сельское хозяйство уже не способно обеспечить население продовольствием и поражение наших войск — не случайность военной фортуны, а жестокое следствие общего состояния. Когда наши войска погонят врага на запад, только тогда появится возможность помощи нашим доблестным союзникам.
Вот такая была речь у Гамова — до ошеломления ясная. И произвела она то действие, которого он желал — потрясение. Один Лон Чудин сохранял подобие спокойствия, даже улыбался. У президента Великого Лепиня имелся важный бзик, все о нём знали, — он не позволял себе показывать слабость, и это было единственной его слабостью. И он не перестал быть статуей самого себя — взирал на всех со сцены величественно и улыбчиво.
Зато его брат кипел. Это было занятное зрелище, красочное негодование долговязого Кира Кируна. Он пожимал плечами, разводил руками, то ухмылялся, то кривился, то — в высшем градусе недоумения — закатывал глаза. Воображаю, что он в это время говорил своему левому соседу, президенту Собраны Мгобо Мардобе, темнокожему мужчине лет сорока. Высоколобый, толстогубый, умноглазый Мардоба лишь кивал головой — похоже, молчаливо соглашался со всём, что наговаривал взбудораженный Кирун. Это, разъяснил мне потом Вудворт, была особенность Мардобы — он всегда молчаливо соглашался со своими собеседниками, а если его принуждали говорить — он старался этого избегать, — то, к удивлению, слышали от него отнюдь не благожелательное согласие, а порой сильные и умные возражения.
Всех сильней негодовал Кнурка Девятый. После речи Гамова он обложил Вудворта со всех сторон — куда неторопливый Вудворт ни поворачивался, маленький хозяин Торбаша оказывался перед ним. Я проходил мимо и уловил частицу их беседы. Король хватал волосатой ручкой за лацкан вудвортовского пиджака и возмущённо стрекотал свистящим голоском:
— Господин министр, встаньте на минутку на наше место. Вы наш сосед, хороший сосед, хотя, не скрою, кое-какие пограничные территории представляются нам спорными, да, очень спорными…
— Но ведь сейчас проблема не в пограничных территориях, — пытался прорваться в его речь Вудворт. — Мне думается, ваше величество…
— Нет, вам не думается, это мне думается, господин министр, — пересвистывал его король Торбаша. — Ибо лишь уступая доброму чувству к вам, нашему великолепному соседу, мы и поднялись на могущественную Кортезию, из уважения к вам, из сочувствия к вашей борьбе и в расчёте на вашу помощь. Это же ясно, господин министр! А теперь что? Брошены на произвол судьбы, воевать с ней один на один… А ведь это Кортезия, вы же должны понимать!
Вудворту отказала дипломатическая выдержка.
— Сколько знаю, ещё ни один ваш солдат не вступил в реальную схватку с кортезами.
— Не вступил, а почему? Нет солдат, надо же их собрать, обучить, вооружить, а без вашей помощи, вы меня понимаете… И у нас же нет общих границ с Кортезией! Мы хотели объявить ей войну, чтобы она высадилась на нашей земле, и тогда мы героически нападём, вот такой план. Сам господин Маруцзян и великий маршал Комлин…
На заключительных заседаниях конференции я уже не появлялся. Хватало своих неотложных забот.
Произошло несчастье, которое мы сами спровоцировали и против которого я предостерегал Гамова. Кортезы не обнаружили серьёзной концентрации наших сил на северном фланге и двинулись сами. Все выгоды были у них — и перевес в войсках, и преимущество в технике. Они ринулись на Забон. Я потребовал заседания Ядра и не подбирал успокоительных словечек: для дальнейшего успеха в войне и для защиты населения Забона надо сдать этот город врагу.
Гамов смотрел так, словно я сошёл с ума.
— Сдать Забон? И вы серьёзно, Семипалов?
— Мы перемудрили с обманом противника и должны теперь выкрутиться из своей же паутины с наименьшими потерями.
И я объяснил, что отстоять город можно лишь в том случае, если энергично переадресовать ему все резервы, подготовленные для центрального фронта. Но тогда ни о каком наступлении на западе и не мечтать. И результат: Забон сохранили, но западных областей не отвоевали, Патину не наказали за измену, Ламарию не покорили, а родеров не отбросили за их естественные границы. Ни одной стратегической цели не достигли, такова реальная цена того обмана, в который мы ввели противника. Не всякий обман врага идёт на пользу, когда имеешь дело с кортезами.
Но иная картина рисуется в случае, если сдадим Забон, продолжал я. Враг, чтобы взять его, подтянет сюда новые корпуса, превратит этот участок в поле своих максимальных усилий. То есть ослабит свой центральный фронт гораздо больше, чем если бы просто хотел отразить наше обманное наступление с севера. И тогда разразится наше хорошо обеспеченное наступление на центральном фронте. И мы обойдём с запада армии, захватившие Забон, — он станет мышеловкой, в которой захлопнется ударная мощь врага.
— План победы на всём фронте требует запланированного поражения на севере, — так закончил я свой анализ ситуации.
— Чудовищно! — воскликнул Гамов. — Могла же такая идея прийти в голову — сдать Забон!
— Главное — победить в войне, а не отстоять тот или иной город! — возразил я. — Я вас не узнаю, Гамов! Вы ли убеждали нас, что войну надо вести неклассическими методами! И колеблетесь, когда встала простенькая для любого шахматиста задачка — идти на оправданную частную жертву ради общего успеха в игре.
— Семипалов, война не перестановка фигур на доске, а страшные приговоры тысячам людей. Всё во мне протестует против запланированной гибели лучшего города страны!
— Красивые слова! — бросил я. — Если мы не добьёмся радикального успеха на всём фронте, погибнет куда больше людей, чем в любой битве за город. Вы это понимаете не хуже меня, Гамов.
Он понимал это. Внезапно постарев, он обводил нас потухшими глазами. Для нас с Пеано, ныне профессиональных военных, сдача или защита отдельных городов была военной операцией, а Гамов уже и тогда ощущал себя чем-то вроде предстателя за всех страждущих. Он не мог дать санкции на единственно разумный стратегический план.
— Разрешите мне, — сказал Вудворт. — Хочу предупредить, что сдача Забона может поколебать союз Нордага с нами. Нордаг разочарован отказом в материальной помощи. Если у них на границе появятся корпуса родеров, вряд ли они останутся безучастными.
— Что значит — не останутся безучастными? Разорвут союз или начнут с нами войну? Хотелось бы определённости.
Усмешка на худом лице Вудворта была выразительней слов.
— Дорогой Семипалов, дипломатический язык, в отличие от военного, всегда содержит в себе элемент неопределённости.
Гамов счёл предостережение Вудворта аргументом в свою пользу.
— Забон защищаем! А на западном фронте начинаем наступление немедленно. Оно заставит кортезов призадуматься, стоит ли искать успеха на севере ценой значительных потерь в центре.
На этом и закончился военный совет. Я сказал ещё, что поеду в Забон проверить оборону города. Хотел бы совершить эту поездку вместе с Пеано и Прищепой. Гамов проводил меня до двери, а там остановил.
— Нам нужно поговорить втроём, Семипалов. Приходите завтра ко мне с женой. Её присутствие необходимо.
— Завтра буду в Забоне. Сегодня подойдёт?
— Вызовите жену и приходите в маленький кабинет.
Министерство организации, где Елена трудилась заместителем Бара, располагалось неподалёку от государственного дворца. Я позвонил ей, она вскоре пришла. Я ждал её в том же зале, где мы заседали.
— Что-нибудь случилось, Андрей? — спросила она с тревогой.
— Случится через несколько минут. Гамов пригласил нас для секретного разговора.
— Ты ожидаешь чего-нибудь плохого, Андрей?
— Даже не представляю себе, чего он хочет.
Мы постучались в кабинет Гамова. В прихожей ещё не было телохранителей, как это стало обычным впоследствии. Гамов показал нам на диван, а сам сел за стол — создавал впечатление, что разговор, хоть и личный и секретный, будет всё же в чём-то и служебным. Я так понял распределение мест, но Елена не приучилась ещё ощущать значение мелочей, зато точней чувствовала подспудность. Она лучше подготовилась к беседе втроём, чем я.
— Хочу договориться о совместных действиях против наших врагов, — начал Гамов. — Надо перехитрить разведку врага. Повести её по ложному следу. Без вашей доброй помощи сделать это трудно.
Он помолчал, переводя глаза с меня на Елену и с неё на меня. Терпеть не могу, когда в меня долго всматриваются.
— Вы хотели нас сразу заинтересовать, Гамов. Считайте, что добились своего. Слушаем дальше.
— Хочу продолжить игру в дезинформацию. Через Жана Войтюка, — сказал дальше Гамов. — Сведения, переданные Войтюку Вудвортом, имели большие последствия. Ясно, что Войтюк пользуется в разведке высоким авторитетом. Лишь полной верой в его информацию можно объяснить энергичные действия маршала Вакселя. Быстрый ответ на подкинутую лживую информацию поставил нас в трудное положение. Не исключено, что Вудворт пережал в информации. Чтобы впредь такого конфуза не повторялось, надо разъединить Войтюка с Вудвортом и свести с человеком, более осведомлённым в государственных и военных делах. Ибо лишь такой человек сумеет передавать шпиону нужную нам информацию по всем вопросам, а не только по проблемам специального ведомства. Есть ли у нас такой человек?
— Даже два. Прежде всего вы, Гамов. А вторым, смею надеяться, буду я.
— Правильно, двое. В моё окружение Войтюку не войти. Значит, вы, Семипалов. Хочу перевести Войтюка к вам. Вам нужны свои консультанты по международным делам. Отличные возможности для контакта.
Я помедлил, прежде чем задать следующий вопрос. Гамов знал, о чём я буду его спрашивать, — и волновался ещё больше, чем я. В минуты большого волнения он съёживался и бледнел: состояние, противоположное налетавшей на него ярости, тогда лицо наливалось кровью.
— Хорошо, контакт. Но какого рода? Сдружиться с Войтюком и в приятельской болтовне делиться с ним государственными секретами?
— Нереально. Если Войтюк и вообразит, что достиг приятельства с вами, и уверится, что вы болтун, то его хозяев в этом не убедить. Они глубоко изучают ваш характер.
— Тогда — измена, Гамов. Не реальная, а обманная, так? Притвориться, что я враг всему, что у нас делается, враг вам, враг самому себе, враг своей родине? Я верно понял вашу мысль?
— И верно, и неверно. Враг мне — верно. Но почему враг своей родине? Диктатор ещё не вся страна, а только человек, захвативший в ней верховную власть. Вы играете роль моего соперника, человека, считающего, что сами вы куда бы лучше правили страной. И в дружеских разговорах с Войтюком критикуете мои действия, а попутно снабжаете его секретной информацией, которая должна дезориентировать врагов.
— Не подойдёт. Соперничество с диктатором ещё не повод становиться на путь измены. Договаривайте — хотите причин для нашей вражды более личных, чем политическое соперничество?
— Договариваю — именно так! Вы должны изобразить моего личного, моего интимного врага.
Если у Елены и были сомнения относительно её роли в предполагаемой игре, то теперь они рассеялись. Она вспыхнула, глаза её зло заблестели.
— Вы хотите сделать меня своей любовницей, Гамов, чтобы превратить моего мужа в своего личного врага?
Гамов редко улыбался, почти никогда не смеялся. Возбуждённым, возмущённым, разгневанным, категоричным я видел его часто, но просто улыбающимся — почти не приходилось. А сейчас он улыбался, и улыбка мне не понравилась. Она была из тех, какие называются душевными, такими улыбками стараются расположить к себе, скажу сильней — задурить и очаровать.
— Только сделать вид, что вы моя подруга, Елена. Ваш муж ревнив, он сам в этом признаётся. И об этой его черте, конечно, быстро дознаются противники. Почему не сыграть на ревности вашего мужа для успеха государственных задач? Сыграть только на представлении о его ревности, а не возбудить её реально. Тогда его тайная недоброжелательность ко мне в глазах противников станет обоснованной — и любая информация от него приобретёт доказательность. Вот такую предлагаю игру.
Я молчал. Мне вспоминалось, что Гамов дознавался, ревнив ли я, задолго до того, как стал важной политической фигурой — загодя прикидывал, как станет действовать, когда будет диктатором. И ни о каком Войтюке мы тогда не знали! Я почувствовал себя бессильным против него. Игра расписана неотвергаемо, роли розданы — и властный кивок режиссёра командует выходить на сцену!
Елена тронула меня за руку.
— Андрей, что скажешь мне?
Я сделал усилие, чтобы говорить спокойно.
— По-моему, игра стоит свеч.
Гамов радостно сказал:
— Вот и отлично! Разыгрываем треугольник, классический для внешнего глаза, но совершенно неклассический по сути.
Он снова восхвалял свои неклассические методы борьбы! А я вдруг ощутил, что он проигрывает. Он хотел возбудить во мне видимость тайного недоброжелательства, сохранив реально мою преданность и служение его воле. И преданность, и служение сохранялись, тут он не ошибся. Но появилось что-то новое в моём отношении к нему. Какая-то внутренняя холодность — первый признак реального, а не выдуманного недоброжелательства. У Елены блестели глаза, она уже входила в свою новую роль политической актрисы.