Глава 9


Фердинанд Ваксель ждал.
Маршал воевал методично — не спешил, но и не медлил. День за днём, неделю за неделей он прогрызал нашу оборону. Он терял и людей, и вооружений больше нас и знал, что если мощным ударом вырвется на простор, то потери не уменьшатся, а увеличатся: позади укреплений манёвренные войска, Ваксель не торопился встречаться с ними — подвижная борьба грозила нарастанием потерь. Зато оборона укреплений истощала наши материальные ресурсы. На это и рассчитывал маршал. Рано или поздно он должен был прорвать оборону и схватиться с подвижными войсками — он хотел, чтобы к этому времени мы потеряли значительную долю техники.
Пеано оставлял позиции, когда их становилось невыгодно оборонять, и переходил на новые. И нигде не наносил контрударов, чтобы не умножать потерь. Нордаги снова перешли границу и блокировали Забон с севера и востока. К полному окружению города они на этот раз не стремились и остановились, поджидая подхода Вакселя с юго-запада. Фронт всё дальше передвигался в глубь страны — зловещая красная линия на карте отодвинулась за последние области Патины, стала вдаваться во Флорию…
Над Аданом не утихали искусственные грозы. Возделанные поля были залиты, взбесившиеся реки смывали берега, сносили мосты. Всех резервов энерговоды хватало лишь на то, чтобы несколько ослабить ливни. О хорошем урожае не приходилось и мечтать. Ко мне явился Прищепа, чтобы поговорить наедине:
— Андрей, я подготовил несколько вариантов проблемы Бернулли, Гамов предоставляет выбор тебе.
— Этот поганец Бернулли что-нибудь новое вытворил?
— Продолжает старое, это хуже. Доказывает, что не надо обольщаться успехами Вакселя, тот выдыхается, а прорвав нашу оборону, потерпит поражение от манёвренных войск Пеано. Его лозунг: всё — Вакселю! У Аментолы появились трудности в снабжении союзников оружием, настолько сильна агитация Бернулли.
— Слушаю твои варианты, Павел.
— Вижу три возможности. Первая — убить Бернулли. Это несложно. Он часто выступает перед своими избирателями.
— Мне этот проект не нравится.
— Гамову тоже. Достоинства — убираем опасного противника, расшифровывающего наши тайны. Недостатки: поймут, что это совершено нами. Убийством подтвердим его правоту.
— Второй вариант?
— Похитить Бернулли. Достоинства и недостатки те же.
— Значит, и это отпадает. Гамов хочет опорочить Бернулли. Это твой третий вариант?
— Да. Пустить слух, что Бернулли — наш агент и его агитация продиктована нами, чтобы поссорить Кортезию с союзниками.
— Кто этому слуху поверит?
— Бернулли недавно создал «Фонд в пользу Вакселя». В одной из его поездок к нему явится наш человек и вручит крупную сумму от «Общества сочувствующих промышленников». Если он примет взнос, нетрудно будет доказать, что такого общества не существует, деньги вручил ему наш агент и, стало быть, сам он является нашим агентом. Установление этого факта предоставим полиции Аментолы, она постарается угодить президенту.
— А если Бернулли оправдается?
— На это потребуется время.
— Повторяю, Павел, а если он оправдается? Ведь это усилит его позиции в стране.
— Ещё до того, как он оправдается, мы его похитим. Вот тут похищение сработает в нашу пользу. Изобразим исчезновение Бернулли как побег от наказания за предательство. Кстати, Павел, деньги на обман Бернулли я возьму из твоего фонда в Клуре. И в дальнейшем буду черпать из сумм, предназначенных на борьбу с Гамовым.
— Не возражаю. Итак, дело за мной. Я должен внушить Войтюку, что у нас важный агент в Кортезии. А когда ты выполнишь провокацию с деньгами, Аментола догадается, что таинственный агент, о котором туманно доносил Войтюк, и есть его злой враг Бернулли. Так?
— Примерно. Когда будешь говорить с Войтюком?
— Сегодня. Ты не узнал, встречался ли Ширбай Шар с Войтюком?
— Дважды. Вскоре после приезда, разговор был долгим. И вторично, на другой день после нашего вторжения в Кондук. Ширбай, пренебрегая осторожностью, кинулся к Войтюку, и они на полчаса заперлись. От Войтюка Ширбай направился к Вудворту. Какой там совершился разговор, мы видели на экране.
Павел ушёл, и я вызвал Войтюка.
— Садитесь! — Я показал на кресло, сам сел в другое. — Передайте вашим хозяевам благодарность за сто миллионов диданов. Я уже воспользовался частью этой суммы.
— Можно поинтересоваться — для каких надобностей? — Он спрашивал осторожно, но это не маскировало наглости вопроса. Видимо, то был приём — начинать с наглости, авось сойдёт, и откроется что-то важное.
— Нельзя. Вы для меня, а не я для вас. Я борюсь с Гамовым для блага Латании, а не против неё.
— А можно спросить о борьбе с диктатором?
— Можно.
— Вам не кажется, что вы проигрываете эту борьбу? Референдум очень укрепил власть Гамова. Мы, — он сделал ударение на «мы» — тонкое, чтобы его не сочли за наглость, и достаточное, чтобы я понял его значение, — вывели вас из зоны неприемлемости для коалиции… В «Декларации о мире» упомянули только Гамова, Гонсалеса, Вудворта… Каждый мог понять — с вами коалиция поведёт переговоры… А результат?
— Результат в пользу Гамова. К сожалению, «Декларацию» составляли люди, не сведующие ни в истории, ни в психологии латанов. Ограниченность этих людей равнозначна глупости. Даже многие недоброжелатели Гамова проголосовали за него, он в ореоле лидера сопротивления, защитника чести родины. Я сам проголосовал за него. Что же говорить о других?
— Вы разрешите мне передать эти ваши высказывания? — Войтюк даже не старался скрыть иронии. — Подразумеваю, глупость авторов «Декларации», их невежество в вопросах истории и психологии…
— А для чего я вас вызвал? Передайте и не стесняйтесь в выражениях. Один древний дипломат, человек тонкий, сказал послу вражеской державы: «Ваши пушки внушают ужас, ваша дипломатия — смех!». Это тоже передайте. И не как историческую цитату, а как мои слова.
— Слушаюсь. А если я добавлю, что «Декларация о мире» не облегчила вам путь к власти, а затруднила?
— Вот так и передавайте.
— И что в результате просчётов заокеанских политиков вы отказываетесь от борьбы за власть?
— А вот это — нет! Именно потому, что популярность Гамова так возросла, нужно активней бороться с ним. Он способен своими экстравагантными действиями — он называет их неклассическими — привести Латанию к поражению. Я приведу её к процветанию.
Войтюк осторожно нащупывал тропку к нужной информации.
— Что, по-вашему, нужно сделать, чтобы подорвать авторитет Гамова? Подразумеваю действия, вредящие лично ему, а не Латании…
— Отвечаю. Нужно, чтобы за океаном точно уяснили себе планы Гамова — те планы, против которых я восстаю.
— Вы считаете, что за океаном не видят этих планов? Либо не способны их понять в силу… скажем, интеллектуальной ограниченности?
— Точная причина! Не поняли стратегии Гамова, и сами способствуют её успеху. Гамов поворачивает на юг и восток, там государства послабей.
— А зачем ему поворачивать на юг и восток?
— Поглядите на карту. Фронт продвигается в глубь Латании, одну область за другой захватывает противник. Вакселя надо остановить, ибо мы можем потерять всю промышленность центра, а Гамов строит запасные помещения в тылу — принимать эвакуированные заводы. Наши поля затопляются, урожая не собрать. Разве это политика? Гамов скоро завоюет и Торбаш, и Лепинь, и Собрану… Пример — Кондук. Для захвата этой несчастной страны Гамов не побоялся показать, что мы построили воздушный флот — и весь, до последнего исправного водолёта, бросил в бой. Я протестовал против авантюры с Кондуком, он отверг мои протесты. Он сказал: Ваксель губит наш урожай, мы конфискуем урожай у его союзников, там огромные продовольственные ресурсы. Но разве это разумная политика? Ввергнуть собственную страну в страдания — и лечить их ценой страданий других народов. Никогда с этим не примирюсь!
Войтюк слушал меня с таким напряжением, что перестал дышать. А во мне нарастало странное состояние. Я честно выполнял свою задачу — снабжал врага информацией, полезной нам, а не ему. Но я не лгал, я обманывал врага тем, что не обманывал его. Я вдруг ощутил, что и вправду, будь я на месте Гамова, принудил бы историю шагать по другой дорожке.
Я помолчал, стараясь разобраться в самом себе — не порчу ли игру? Войтюк заговорил сам:
— Вы считаете, что коалиция сама способствует успеху Гамова?
Я сказал с горечью — и удивился, горечь была актёрским ходом, я её не должен был испытывать, но что-то похожее на горечь испытал:
— А у вас сомнения? Аментола перетянул наших бывших союзников на свою сторону, прихватил и колеблющихся нейтралов. Но ограничился незначительной помощью им. А что получилось на деле? Кондук завоёван, к концу лета мы завоюем Торбаш, Собрану и Лепинь, все ресурсы этих стран, все их продовольственные запасы будут в нашем распоряжении. Тогда всей мощью на запад — и горе Вакселю!
— Вы говорите так, словно поддерживаете Гамова в его политике завоевания соседних стран.
— Нет, я против завоевания стран, изменивших союзу с нами. Они должны поплатиться за измену. Тут я с Гамовым. Но я и против того, чтобы победа достигалась ценой страданий моих соплеменников. Будь я у власти, я бы этого не допустил.
— Но пока допускаете?
Я сделал вид, что впадаю в раздражение.
— Войтюк, вы не понимаете главного: Гамов — диктатор, а Аментола — только президент. Аментола встречает не только критику, но и сопротивление. Гамов не допустит организованного противоборства у себя, но с радостью стимулирует любую оппозицию Аментоле.
— Вы сказали — стимулирует?
— Удивляюсь вашей наивности! Неужели вам не ясно, что такой умный политик, как Гамов, имеет своих агентов в Кортезии? Как-то он намекнул, что один влиятельный политик — тайный его сторонник.
— Он не назвал его фамилии?
— Естественно. А если бы и назвал, я бы вам не сообщил. Будущее темно. Если мне удастся заменить Гамова, этот его приверженец может перейти на службу ко мне.
Я помолчал. Опять заговорил он:
— Простите, вы мне ещё?.. В смысле указаний? Или информации?
— Разве вам мало? По-моему, я сказал всё, что надо было. И боюсь, даже больше того, что надо. Вы ловкий человек, Войтюк. Временами я забываю, что вы агент наших врагов и, следовательно, мой личный враг, и делюсь с вами, как с другом. У вас природное мастерство задуривать собеседников и развязывать им языки. Идите, Войтюк.
Не знаю, принял ли он всерьёз похвалу его шпионским умениям, но удалился с поспешностью. Видимо, не терпелось передать новость, что захват Кондука — не импульсивный ответ на уничтожение мирного городка Сорбаса, а обдуманная стратегия поворота военных усилий на юг и восток, трагедия Кондука — лишь начальный акт новой стратегии.
Меня вызвал Гамов. Он выглядел очень хмурым.
— Вам не понравилась беседа? Считаете, что я сделал ошибки?
Он с усилием усмехнулся.
— Игра, как всегда, проведена отлично. Был один момент… Я почти поверил сам, что вы восстаёте против меня… Когда говорили, что несогласны с отвлечением наших сил с западного фронта на союзников. Очень правдоподобно звучало. Но если так подействовало на меня, то ещё сильней должно подействовать на того подонка.
Я снова убедился, что Гамов обладает дьявольской интуицией. Он усомнился во мне в момент, когда я сам в себе усомнился.
— Что с вами, Гамов? У вас похоронный вид. Случилось новое несчастье? Ваксель прорвал нашу оборону?
— Случилось то, что ни вы, ни я вообразить не могли. Восстание в тылу.
— Восстание? Кто восстал? Где восстали?
— Восстали водолётчики. Арестовали командиров, нагрузили боевыми снарядами водолёты и пригрозили, что открывают военные действия.
— Что собираетесь делать?
— Лечу с вами и Прищепой усмирять бунт.